Тимофей говорит, все время улыбаясь и всячески действуя руками. У него большой кадык под давно не бритым подбородком и голос рокочущий, мягкий. Я не знаю, чему так улыбается он, но эта улыбка - ласковая сетка разных мелких морщинок - как-то притягивает, втягивает, всасывает меня во что-то радостное, в детство.

Я давно уже знаю Тимофея. У меня на даче он красил новые полы, и когда полы покоробились и встали буграми в пазах, он ощупывал их руками и говорил удивленно:

- Ишь ты как!

- Прошпаклевал плохо, - замечал я.

- Не-ет! Нет, это не от шпаклевки зависимость, - качал головою Тимофей и хорошим таким, замечательно душевным голосом разгадывал загадку. - Это просто сфуговать надо было, а мы не догадались.

И когда на окрашенном им же балконе в то же лето потрескалась и облупилась белая краска и я сказал ему укоризненно: "Мелом красил?" - он улыбнулся длинно, так же как улыбался вот теперь, и ответил:

- Не-ет! Еще какие замечательные белила были!.. Нет... Это от солнца.

Я смотрю на Тимофеевы глаза, усы и щеки, нa колючий широкий подбородок, на низковатый морщинистый лоб, вижу, как все это движется, живет, вкладывается целиком в каждое его слово, и как-то становится все страшно внимательным в моей душе, точно я никогда не видал, как смеются и говорят люди; и слова его для меня не слова: я их осязаю, вижу, и, боясь, как бы не порвалось их цветное кружево, я говорю о перепелках:

- Ловят их небось на перелете?

- У-у, а как же! - живо подхватывает Тимофей. - И ловят и бьют всячески. Много истребляют... Истребление большое... Ружьями по кустам (только иди днем, в каждом кусту перепел, а нет - два), пугнул, стрельнул и готово... А татары, те их палками прямо бьют - чаталы, палки такие из карагача режут, ветки у него это... ветвление такое частое, - обрежут ветки так на четверть - палка не палка - квадратная совсем, как бросит перепелу в лет, лучше ружья убивает...